Нестоличная история Партии

История «Единой России» писалась не только в столице. Ее настоящая, живая летопись создавалась в регионах — теми, кто в начале 2000-х взял на себя ответственность за строительство партийных отделений с нуля.

Это было время, когда нужно было не просто выполнять директивы, а убеждать, искать единомышленников, преодолевать скепсис и работать с нуля, часто не имея ни помещений, ни ресурсов, ни поддержки. Это была работа энтузиастов, которые поверили в идею и взяли на себя ответственность за ее воплощение.

В этом номере мы начинаем большой проект, посвященный тем, кто стоял у истоков региональных отделений. Это их прямая речь, их воспоминания о том, как все начиналось, о первых трудностях, победах и о том выборе, который каждый из них сделал лично.

БОРЬБА ЗА ЗАПАСНУЮ СТОЛИЦУ

— В Партию я вступил в сентябре 2002-го. Да, я не был на учредительной конференции 22 февраля, но сразу включился в работу, стал исполняющим обязанности руководителя исполкома в Промышленном, самом большом районе Самары.

Это был настоящий период становления и адаптации. Важно понимать контекст: мы не получали никакой поддержки от административного ресурса. Губернатором у нас был Константин Титов — человек, который в 2000 году сам шел на выборы Президента и представлял совсем другие силы. Руки у нас, конечно, не опускались, но главная сложность оказалась не во внешнем давлении, а в самой структуре.

Наши главные оппоненты, коммунисты, имели преимущество. Они строились по производственному принципу: завод, цех — вот и первичка. Мы же по закону работали по территориальному принципу. В одной ячейке могли оказаться и студент, и домохозяйка, и рабочий, и профессор. Сплотить этих разных людей, не объединенных общей производственной задачей, было невероятно сложно.

Мы быстро пришли к выводу, что повестка, способная объединить этих людей, — это патриотизм. Мы начали сплачиваться вокруг празднования годовщины Победы, вокруг местных дат, как, например, память о параде 7 ноября 1941 года в Куйбышеве, запасной столице. Именно патриотическая повестка стала тем инструментом, который позволил нам организовывать людей.

Мы тогда сформулировали для себя и для жителей главную идею: идет борьба нового и старого. Старое — это КПРФ, а новое — это «Единая Россия». И люди это понимали, они хотели быть за новое, хотели жить лучше.

Настоящим боевым крещением стала подготовка к первым для нас выборам в Госдуму в декабре 2003-го. Это было главное противостояние с коммунистами. Они выдвинули по нашему округу очень авторитетного человека — генерал-полковника Альберта Макашова. От нас шел Виктор Казаков.

Противостояние было острым, но в основном в промышленных городах, таких как Самара и Тольятти. В 27 сельских районах люди были более лояльны. В городах доходило до радикальных лозунгов, вплоть до призывов «громить местные отделения». Мы сразу выработали четкую тактику: проявлять выдержку, на провокации не отвечать и не вступать в открытые диспуты. Например, когда в 2002 году коммунисты инициировали митинг на площади Куйбышева, наша колонна просто проходила маршем через площадь и уходила, не принимая участия в самом митинге. Мы сознательно сглаживали конфронтацию.

Штаб Макашова работал активно, у них были свои ячейки во всех районах. Когда мы проводили встречи, например на предприятиях, туда обязательно приходили провокаторы. Они не срывали мероприятия, но использовали их, чтобы обвинить нас в том, что мы «движемся не туда».

Пришлось учиться на ходу. Мы быстро поняли, что на встречи нельзя отправлять неподготовленных людей. Мы стали тщательнее готовить наши группы: собирали организаторов, консультировали, разъясняли линию Партии и даже сопровождали их памятками с основными тезисами нашей программы и кандидата.

С технической стороны нам повезло: секретарь регионального отделения тогда возглавлял «Самарский дом печати», поэтому проблем с печатью агитлитературы у нас не было. Но эти памятки приходилось постоянно корректировать — буквально после каждой встречи мы их обновляли, исходя из полученных вопросов.

Всю работу приходилось вести индивидуально, а не «директивными методами». Я, например, в то время был замглавврача в поликлинике. Моя начальница, главврач, женщина перспективных взглядов, пошла навстречу. Она понимала, что создается новая партия, и помогла нам с размещением партийной приемной, решила вопросы с безвозмездной арендой и техникой.

Эта тактика дала плоды. Население услышало обе позиции, и мы увидели, что именно в этот сложный период у нас увеличилось и число сторонников, и приток новых членов Партии. Для меня это тоже был личный выбор. Я в свое время был членом КПСС, но жизнь сложилась так, что я поверил в новую структуру, способную улучшить жизнь людей. Я военный врач, офицер. Я мог бы, как и многие, просто смотреть телевизор и комментировать, но я принял решение активно участвовать в этом партийном строительстве. И об этом нисколько не жалею.

Если подводить итоги 2002 года, то они в трех вещах. Первое — Партия обрела реальную организационную структуру: были созданы и местные, и первичные отделения. Второе — к нам пришли активные, хорошие кадры, которые не исчезли после выборов, а остались работать в партструктуре. И третье — создался коллектив единомышленников, способный решать вопросы вместе и оперативно. Это был самый сложный период становления, но мы его прошли.

Старое — это КПРФ, а новое — это «Единая Россия». И люди это понимали, они хотели быть за новое, хотели жить лучше.

«ПАХАЛИ ТАК, ЧТО РУБАШКА К СПИНЕ ПРИЛИПАЛА»

— Я в партийной работе еще со времен «Единства», был в политсовете города Белгорода. Когда «Отечество» и «Единство» объединились, у нас прошло учредительное собрание — 143 человека стали основателями регионального отделения.

После этого начался самый серьезный отбор на должности руководителей исполкомов. Это не было просто назначение. Нас вызывали в Москву, на конкурс. Сначала анкеты, потом учеба. Помню, в актовом зале сидело 250 кандидатов со всей страны. Нас учили две недели, а по итогу отобрали только 43 человека, которых утвердили. Это был самый первый, штучный набор. Я вернулся в Белгород уже с решением Генсовета.

И вот я приехал. А у меня — ничего. Нет ни помещения, ни людей, ни техники, ни автомобилей. Я приступил к работе в апреле, а первое финансирование пришло только в конце июня или в июле. Первую пару месяцев у меня в исполкоме два человека работали вообще без зарплаты, просто на энтузиазме. Из ресурсов — старенькая «четверка»-пикап, оставшаяся от «Отечества», и пара древних компьютеров от «Единства», на которых мы и начали вести базу членов Партии.

Первой задачей было выстроить структуру. Пришлось объехать все 22 района области, чтобы собрать учредительные собрания. Собирали актив из бывших «Отечества» и «Единства». Поначалу, конечно, была между ними некоторая конкуренция. На первых собраниях при выборах местных секретарей начиналось: «Давайте от “Единства”!» — «Нет, давайте от “Отечества”!» Приходилось говорить: «Мужики, прекращайте. Все, забыли, мы теперь одна партия. Голосуем и работаем». Но это быстро прошло, это были болезни роста.

Мы тогда работали буквально «на коленке». Я помню наших первых активистов. Например, учительницу, которая в своем портфеле вместе со школьными тетрадками носила списки членов Партии. Негде было ни присесть, ни собрать людей.

Мы были в очень плотной связке с ЦИКом, совещания в Москве проходили почти каждую неделю — нас вели методически очень плотно. Кстати, первые полгода я формально числился сотрудником Центрального исполкома, как бы командированным в регион. Такая была система.

Самой большой сложностью было недоверие людей. Вы поймите, это было начало 2000-х, только-только закончились 90-е. Работы нет, пенсии не было. Понимаете? Пенсии не было! Люди от этого дико устали. И при этом в стране расплодились десятки партий — вплоть до «Партии любителей пива». В Думе сидели клоуны, был даже полуголый человек с ирокезом. Люди разуверились. Нам так и говорили: «Да тут этих партий до вас было — десятки! И ваша так же уйдет в небытие».

И нашим главным аргументом была стабильность. Мы объясняли: «Хватит цирка. Надо наводить порядок. Мы собираемся на легальных основаниях стать партией большинства». И большинство, уставшее от хаоса, нас услышало.

Хотя организационные вопросы порой мешали. Я помню первые анкеты для вступления — это был лист формата А3, как половина ватмана, с кучей вопросов. Их было неудобно заполнять, они мешали набирать людей. Мы быстро дали обратную связь в ЦИК на совещаниях, и их заменили на нормальный лист А4.

Когда говорят «стоять у истоков», я всегда отвечаю: стоять — это ничего не делать. А мы тогда пахали так, что рубашка к спине прилипала. Тогда будет толк. В этом и было удовлетворение: ты начинаешь с нуля — и на твоих глазах растет реальная, работоспособная структура.

Переломный момент? Наверное, когда мы вышли на первые плановые цифры по численности и превысили их. Когда анкеты пошли не единицами, а десятками, а потом сотнями. И конечно, когда мы начали системно побеждать в выборах всех уровней. Тогда мы поняли: задача выполняется.

Мы объясняли: «Хватит цирка. Надо наводить порядок. Мы собираемся на легальных основаниях стать партией большинства». И большинство, уставшее от хаоса, нас услышало.

«КТО ЭТО СДЕЛАЛ? АФГАНЦЫ? ЧТО ОНИ ВООБЩЕ ПОНИМАЮТ?!»

— Чтобы понять, как все начиналось в 2001–2002 годах, нужно вспомнить атмосферу того времени. Мы — афганцы, ветераны боевых действий — политикой не занимались. Мы занимались жизнью. У нас в Кузбассе уже тогда был мощнейший Союз некоммерческих организаций. Это не было спущено сверху, это была наша инициатива снизу.

Мы объединили вокруг себя всех: женщин Кузбасса, чернобыльцев, профсоюзы, спортивные клубы (боксеров, борцов), патриотические организации. Всего около сорока объединений. Почему они пошли за нами? Потому что мы не болтали. Мы делали.

У нас работали программы «Помоги собраться в школу», «Памяти павших во имя живых». Мы занимались патриотическим воспитанием не для галочки, а потому, что сами растили детей. Мы проводили турниры памяти погибших земляков. Например, по боксу — имени Юрия Егорова. Мы жили по принципу: если ты можешь помочь — помоги. И вот на этой базе, на фундаменте реального братства и взаимовыручки мы подошли к моменту создания Партии.

Когда по всей стране пошел процесс формирования «Единства» (будущей «Единой России»), в Кузбассе ситуация была специфической. Регион сложный, рабочий, шахтерский. Здесь традиционно сильны были коммунисты. И когда началось партийное строительство, старая номенклатура — бывшие секретари райкомов, горкомов, обкомов — решила, что это их звездный час.

Они рассуждали, что опыт у них колоссальный, схемы отработаны десятилетиями. Партия сказала: «Надо!» — комсомол ответил: «Есть!» И они попытались взять процесс под свой полный контроль. Нас, молодых ветеранов, они всерьез не воспринимали. Помню это отношение: «Ребята, вы молодцы, воевали, но в политике вы дети. Идите отдыхайте, мы тут сами все распишем».

И вот наступает момент истины. Идет подготовка к учредительной конференции. Мы смотрим на списки, смотрим на президиум, а там — сплошь «соловьи». Люди, которые умеют красиво говорить с трибуны, раскладывать все по полочкам, но которых мы не видели в реальной работе. Нас, ветеранов, общественников, тех, кто реально пахал «на земле», просто отодвигали в сторону.

Мы переглянулись с ребятами и поняли: так не пойдет. Не для того мы прошли Афган, не для того строили свои организации, чтобы отдать будущее страны в руки тех, кто уже однажды привел ее к развалу.

Мы сделали ход конем. Прервали подготовку, взяли паузу на неделю. А через неделю собрали своих. Это были не «мертвые души» и не согнанные бюджетники. Мы выставили свои патрули, обеспечили порядок. В зале собралось 240–260 человек — только свои, проверенные люди. Ни одного постороннего. Мы сами выбрали председателя, секретаря, провели учредительное собрание и утвердили протоколы.

Когда эти документы улетели в Москву, старая гвардия была в шоке. «Кто это сделал? Афганцы? Что они вообще понимают?!» Но Москва утвердила именно наше решение. Потому что центру нужна была не бумажная отчетность, а реальная сила. Сила, за которой стоят люди.

Конечно, было непросто. Опыта аппаратной работы у нас — ноль. Опыта интриг — еще меньше. Мы привыкли говорить в лицо то, что думаем. Первое время на нас смотрели косо. Местные элиты не понимали, как с нами работать. Думали, что мы — это какие-то неуправляемые пацаны, которые сейчас наломают дров.

Но мы брали другим. Мы брали правдой. Мы говорили: «Мужики, пол-Европы наши деды прошли — где сейчас то влияние? Страну в болото завели. Дайте молодым дорогу!»

Нам очень помогла поддержка федерального центра. Такие люди, как Франц Клинцевич, Александр Карелин, были для нас маяками. Мы чувствовали себя частью большого «Единства» — и название было для нас не пустым звуком. Мы сроднились с этим словом еще до того, как оно стало брендом.

Со временем, конечно, страсти улеглись. Мы понимали, что на одном энтузиазме далеко не уедешь, нужен и профессионализм. Когда началось слияние партий — «Единства»,
«Отечества», «Всей России», — мы проявили мудрость. Мы не стали устраивать чистки или закрываться в своем кругу.

Те самые аппаратчики, которые сначала пытались нас подсидеть, пришли к нам работать. И мы их приняли. Почему? Потому что их опыт управления, знания в промышленности, в госпланировании — это ресурс, которым нельзя разбрасываться. Они знали, как работает государственная машина, мы давали энергию и народное доверие. Получился сплав молодости и опыта. Те, кто прошел школу комсомола, кто работал в исполкомах, кто не разваливал, а строил, — они влились в наши ряды.

Тогда, в 2002-м, мы смогли переломить ситуацию. Мы не дали превратить Партию в закрытый клуб для избранных. Мы сделали ее инструментом реальных дел. И время показало, что мы были правы.

Мы не дали превратить Партию в закрытый клуб для избранных. Мы сделали ее инструментом реальных дел.

«ЭТО БЫЛО КАСАНИЕ ЧЕГО-ТО РОДНОГО»

— До 2014 года я ни в каких партиях не состояла. Была педагогом, мамой, потом работала в департаменте социальной политики. В Севастополе многие не поддерживали проукраинские, прозападные партии. Я, например, даже будучи директором департамента, не знала украинского языка и отказывалась вести на нем документацию.

Я была далека от политики. Но когда прошел референдум, когда мы дождались, что нас приняли в Россию, — это был невероятный подъем, ожидание лучших перемен.

И тут мне предложили: «Инна Леонидовна, будет создаваться Партия, вы готовы?» Знаете, когда никогда в этом не был, становится и интересно, и боязно. Но главное — это же «Единая Россия», это все будет по-русски! Вот такое было настроение.

Каждый сделал свой выбор еще до референдума. Были и те, кто говорил нам в спину: «Ничего, вас первых посадят». Но мы шли за Россию.

Нас, первых десять человек, пригласили
5 апреля в Дом Москвы на площади Нахимова. Это была первая встреча с Сергеем Нарышкиным. Мы стали тем самым оргкомитетом, который должен был запустить работу регионального отделения. Из десяти человек нас было всего две женщины.

А уже 7 апреля в Севастополь приехал Сергей Неверов, он тогда был секретарем Генерального совета. Вручал нам первые партбилеты и значки. И каждой женщине подарили красивые русские шали. Вы понимаете, это был такой семейный подарок! Тебя не просто приняли в Партию, а приняли в большую семью! У меня сразу возникла ассоциация: так с фронта возвращались домой и дарили платки мамам и невестам. Это было касание чего-то родного, русского.

В тот же день у нас прошла учредительная конференция. Выбрали первого секретаря и первый состав регионального политсовета.

А уже 16 апреля мы — пять человек от Севастополя и пять от Крыма — полетели в Москву, в Дом Правительства, на встречу с Дмитрием Медведевым. Одно дело — видеть это по телевизору, и совсем другое — оказаться там.

Помню, как только мы прилетели в Москву, на телефоны стали приходить СМС с угрозами от СБУ: «Предатели…» Мы сразу выключили телефоны, убрали украинские сим-карты. Страшно ли было? Нельзя сказать, что нет. Но была абсолютная уверенность: мы в России! Мы закрыли старую жизнь и шли в новую.

Перед началом встречи в Доме Правительства ко мне подошла Галина Карелова, с которой мы познакомились в Севастополе. Она подвела меня к Дмитрию Анатольевичу и сказала: «Хочу вас познакомить. Я вижу Инну Леонидовну руководителем общественной приемной Председателя Партии в Севастополе». Я растерялась. Какая ответственность! А она добавила: «Я с этим человеком прошла три встречи. Она знает людей, знает проблемы».

Уже в самолете обратно я прочитала в газете в новостях, что меня назначили. Была гордость, хотя я еще не понимала всего масштаба работы. Но была готова.

24 апреля приемная открылась, а 25 мая Дмитрий Анатольевич приехал в Севастополь и провел первый личный прием граждан. Это был наш первый экзамен — и мы его сдали. Все вопросы — по инвалидным коляскам, по лекарствам для подводников, по поддержке нашей морской флотилии — были решены.

Знаете, в чем была наша сила? Люди увидели, что Партия не просто говорит, а выполняет. Раньше инвалиды-колясочники стояли в очереди по 15 лет. А тут мы сделали аналитику, передали списки — и первые коляски привезли и раздали. Ветеранам-подводникам нужны были лекарства — Галина Карелова кликнула клич, обратилась к регионам, и нам привез лекарства Брянск.

Люди поверили, потому что увидели: их услышали и проблему решили. В Севастополе тогда очередь стояла, чтобы вступить в «Единую Россию». И мы не всех брали. Тех, кто сначала побежал в другие партии, а потом, увидев, что ЕР — «партия власти», пытался «перебежать», поначалу не принимали. Это было настоящее, идейное начало!

Каждый сделал свой выбор еще до референдума. Были и те, кто говорил нам в спину: «Ничего, вас первых посадят». Но мы шли за Россию.